Струяк

Вечер.

Фёдор сел за стол, откинул рукой волосы за плечи, принялся есть борщ.

- Отрастил лохмы, - заводилась мама, нарезая хлеб, - в суп вона свешиваются - терпенья нет смотреть. Хлеба-то возьми!

Фёдор взял хлеб и молча продолжал есть. Дед, сидевший напротив, отложил на стол газету, взглянул, улыбаясь на внука и обернулся к женщине, вновь вернувшейся к плите:

- Ян, это ж молодёжные теченья: хиппи вот как Федька и эти - бритоголовые…
- Пап, херню не мели.
- Это не херня, у них там всё очень серьёзно. Вот встречаются эти хиппи и лысые и давай, значит махач…
- Чего?
- Ты, говорит, волосатый, понимаешь, давай чукаться, и такие там сразу по морде, квартал на квартал, палки в руки и, знаешь, такой сабантуй у них там…
- Ой, да перестань ты.

Дед подмигнул Фёдору (мол, я-то всё понимаю, а бабы эти - ну их) и закрылся газетой.

Ночь.

Яна осторожно открывала дверь в спальню Фёдора. Как научилась у работников спецслужб в любовных романах - терпеливо открывала дверь минут пять, чтобы не произвести шума, могущего нарушить сон юноши.

Подойдя к постели сына, женщина прошептала “ой, господи”, подняла с подушки прядь волос и медленно её отрезала. Совершив первый шажок по воплощению задуманного, мама Яна утвердилась и стала смелее резать волосы.

Утро.

Фёдор сел за стол, поднял в привычном намерении руку и, задержав её на мгновение у плеча, поднял выше и пригладил растрёпанные волосы, стал пить чай.

- На человека стал похож, - убеждала мать то ли сына, то ли себя, - помолодел. А то вздумал мне со скинхедами драться. Бери сыру, одним чаем питается!

Фёдор покачал головой, взял бутерброд и, что свойственно людям, не делающим культа из пищи, принялся скучно заполнять рот.

Дед взял газету, но, напрасно покрутив головой в поисках очков, положил обратно; посмотрел в окно, на внука и чуть дольше на завтрак, повернулся к дочери.

- Не, Ян. Не тот ты метод выбрала. Радикально чего уж там. Максимализм.
- Всё уж, проехали.
- Подожди. Вот ты не смотри что Федька он тихарик, он ведь затаил там в глубине, знаешь.
- На мать родную затаил? Не трынди!

День.

Николай взбежал по лестнице и, нашаривая в кармане ключ, глянул на часы - до конца обеденнего перерыва оставалось ещё сорок минут - можно было не спешить, но харчо, приготовленное женой, ароматом приводило в нетерпение ещё на лестничной клетке. Настроение омрачилось при входе на кухню - семья затевалась руганью.

- Яна, ты психованная! - говорил тесть, изгибая гусем радикулитную спину.
- Да он ещё меня психованнее! У меня жизнь какая была, а! - и в хвост, и в гриву! Ему-то чего! Он-то вон!

Фёдор кивнул приветственно вошедшему отцу. Николай ответил кривой неулыбкой. Яна и дед будто не замечали.

- И в хвост, и в гриву, говорю! - женщина потянула вверх сына и, когда тот встал, сняла с него штаны, - давай-ка, папа, проверь какой он спокойный!

Дед подошёл к внуку сзади, похлопал по плечам, побуждая пригнуться, снял с себя штаны, взял со стола масло, повозился недолго и вошёл в юношу.

- Как, Федь? - покряхтывая, весело интересовался дед, - нормально же всё, да?
- Терпимо, - ответил Фёдор.

Яна подтолкнула мужа к сыну.
- Смотри! Терпимо ему! Да это цветочки. Давай, Коля, ссы ему в лицо!

Николай, недовольный незапланированной тратой обеденного времени, вздохнул и стал исполнять веление жены, которая в момент начала мочеиспускания супруга, отчаянно захлопала ладонями по ушам сыну. Через пол-минуты, побагровевший Фёдор выдохнул:

- Пррридурки.
- Вот, вот! Чего я говорила - психопат!

Дед надевал штаны, сторонясь от подаваемого Яной мужу харчо. Николай резал хлеб, принюхиваясь к свежей плоти бородинского. Фёдор наклонился к открытому холодильнику, остановив привычноподнимающуюся к глазам руку, доставал консервированные помидоры.