Толстая баба двигалась по улице. Моё внимание обратилось на её сиськи, лениво поспешающие за телом хозяйки. Баба остановилась, повернулась, тело замерло, будто слившись ножищами с постоянством планеты, сиськи замерли, а лобик сдвинулся вправо, пасть распахнулась и баба вытянула также вправо язык; смотрела: не нужный ли ей автобус подъезжает к остановке.

Перед автобусом боязливо пробежала собачка, остановилась возле бабы, обоссала ей ноги и, оглядываясь, потрусила дальше.

На остановке стёкла и плевки. В углу остановки наблёвано. Вокруг срут голуби.

Я начинаю писать и в сознании возникает образ.

Жена.

Её рот открывается… открывается рот… чего-чего?.. «…фу-у-у, так нельзя, опять чернуха, нет в мире нашем прекрасном мерзости такой; надо писать, что вот, мол, радуга и там, понимаешь, бабочки над васильками и лошадки в снегу (да не вязнут они — снег пушистый и искрится)…».

Не пройдёт. Те лошадки где бежали, там снежок примят копытом, через поле теперь тропка. Только не искрится тропка, потому что вся в говне. И где-то там бабочки — весны ждут.

Тем временем баба ехала в автобусе. Стоя. Сядет — не поднимется. В окне проносилось всё, что там обычно проносится: дома, деревья, переполненные урны — незачем описывать; просто указываю на отсутствие за окном радуги, бабочек и васильков. Впрочем один василёк был. Свингер-клуб «Василёк», в нём люди ебутся как попало с кем хочешь, только ходят туда не по одному и не с друзьями, а семейными парами (это я уточнил очевидное для демонстрации своего уважения семейных ценностей).

И пока мы тут об важнейшей ячейке общества, баба приехала в клинику пластической хирургии. В клинике бабе сделали сорок семь операций и превратили в красивую девушку. Чего, конечно, быть не может, хотя и очень некоторым жирным бабам жаждется, поэтому пригипотезируем, что так оно всё и было.

Вышла баба… какая она теперь, к чёрту, баба… девушка вышла из клиники и красиво пошла по улице. До дома пешком. Ноги длинные, попа упругая, тонкая талия, грудь высокая, шейка прелестная, губки бантиком, из левого глаза торчит швабра, волосы блестящие и шелковистые, кожа — белый мрамор, ногти маникюром. Такая вся из штампов красота, а это и не важно: штампы-хуямпы, а глаз не оторвать (да, тоже штамп).

Путин.

Дома девушка помыла пол, пыль стёрла, ещё чего-то поупражнялась в клининге — занималась всем в удовольствие, к чему раньше не была приспособлена. Убралась, поела, присела на диванчик с фотоальбомом. Звали её, кстати, Елена Григорьевна Морозова.

Вот серая фотография с недавнородившейся Леночкой: короткие ручки-ножки, голенький ребёнок на, простынке… не, лучше так:

Елена Григорьевна убралась, поела, разделась, присела на диванчик с фотоальбомом, поглаживая себя совершенно бесстыдно. Вот серая фотография, а вот заходит сантехник. Елена Григорьевна притворно изображает испуг (очень плохо изображает), прикрывается фотоальбомом, сантехник притворногрубо откидывает альбомчик, вываливает вантус и прочищает Григорьевне трубы, крепко держа девушку за торчащую из глаза швабру. Колпак с головы сантехника сваливается на пол и проваливается сквозь него, оставив лишь, вывалившуюся из нагрудного кармана, волшебную монетку (как несложно догадаться, именно с её помощью сантехник тут чудит или кто-то уже возомнил, будто в повествовании отсутствует логика?) Сантехник через пол часа удалился также внезапно, как и появился, а девушка продолжила рассматривать фотографии (с таким, знаете, ебалом, как-будто нихуя не произошло — пиздец, я охуеваю с этих баб).

На школьной фотографии Ленка озорно выглядывает из-за цветка. Растение скрывает половину лица, а именно, тогда ещё маленькую, торчащую из глаза шваброчку. На фотографии университетских времён Лена улыбаясь смотрит через свёрнутую трубкой бумагу как через подзорную трубу; в трубе, естественно, спрятав швабру. И так грустно стало, что появляется электрик: испуг, фотоальбом, пропихивание проводки по кабель-каналам, колпак сквозь пол, монетка… стоп! Но что это вдруг!?! Да так — нихуя, продолжаем.

Елена Григорьевна завладела уже двумя волшебными монетками. Теперь ей предстоит, исполнить два своих желания, а мне тупо оборвать рассказ, потому что уже незнаю куда завернуть, я же просто хотел про толстую бабу написать — уж больно въелась в память.