§

Герасим пошурудил в кармане, выудил оттуда гайку, бумажный комочек, три семечки и что-то зеленоватое; отбросил добытое под ноги, вывернул карман, отодрал прилипший к нутру кармана окурок, воткнул его меж губой и бородой, раскурил. Всё это Герасим проделал левой рукой, правой же рукой он крепко придерживал собачонку, отчего рука занемела. С нею так часто происходило — сердечнососудистая система херовничала. Таким образом частично Герасим был немой, а вот попиздеть очень любил.

— Куда? — послышался голос Гаврилы.
— Домой… — начал было отвечать Герасим, но Гаврила вдруг быстро пошёл в сторону дома Татьяны, оставив отвечавшего с открытым ртом, разозлившегося неполучившейся беседой; впрочем он быстро на этот раз нырнул внутрь себя.

— Ми-ми, — бубнил Герасим в лохматое, собачье ухо, — ты видела какая у той бабы жопа большая, а? Преогромная жопа! Морда широченная. Брюхо — ух! — мешок сала. А ты ей пальчик кусать! Да и не кусала, конечно, да всё равно! Почти как укусила. За жопу бы укусила, она бы и не заметила, а пальчик, знаешь, пальчик…

Герасим задумался о пальчике, но выговорить думаемое так, чтобы не выбивалось из контекста монолога, не получалось. К пальчику мысленно прилагались вместо собачьих зубов его собственные, потом зачем-то привиделась обнажённая грудь бабы и Герасим вслух сказал только: «Берлускони ушёл в отставку» и замолчал. Собачонка, как обычно бывало прежде, посмотрела в лицо человека, потом быстро вернулась к своей грусти, будто чувство тоскливое мог кто-то украсть, если надолго оставить без присмотра и вновь устремила взгляд к реке.

Герасим поставил Ми-ми в лодку, залез сам и вытянул к берегу руку, как если бы собирался кому-то помочь забраться к нему, тут же опомнился, сжал руку в кулак и потёр им в области солнечного сплетения, будто разминая некое мучающее уплотнение. Он сел за вёсла, уставился в отражённое в луже на дне лодки небо, начал неспеша, но сильно грести.

Посреди реки Герасим поднял вёсла и замер, глядя на собачонку и замечая красоты склонившихся к воде природ, плавно изменявшихся по мере того, как лодку несло весеннее течение: мощное и холодное.

— Плохо, ты Ми-ми, говорить не сможешь, — вырвалось у Герасима, обвязывающего верёвкой мешок с кирпичами, — так мы бы вместе пришли и сказали: я бы чего-нибудь трали-вали и ты бы: посмотри, баба, Герасим-то ничего…

Герасим приподнял, взвешивая рукой, за верёвку мешок, положил себе на колени, погладил собачонку, бороду и опять собачонку, и хотел куда-то вглядеться вдаль, да не вглядывалось, и хотел смотреть под ноги, и не смотрелось — глупо по птичьи лишь вертел головой, сказал: «Давай, Ми-ми», заикаясь, пробурчал что-то вроде «псех их на куе сертел», тяжело, но быстро поднял мешок и вышел в воду.

Ми-ми посмотрела на пузырьки, на берег, заскулила, нервно забегала по лодке.