Под поколением пустоты имеется в виду либо поколение, выросшее под роман «Чапаев и Пустота», о котором [поколении] ни сказано не слова, либо ничего не имеется, из чего всё произведение и состоит.

Кто-то говорит, будто это идеальная работа о Пелевине, так как о писателе, о котором сказать нечего, ничего и не сказали. В таком случае идеальным можно считать любой текст, где упоминается слово «Пелевин». На мой взгляд, книга и есть тот самый идеальный любой текст из тех, что даже именем автора не подписывают.

— Отпусти, падла! — Взмолилась рыба, — я разумное существо!
— Очисти свой разум, — ответила дева, нажимая кнопку «Start».

Тем временем свежесть утренняя, сумеречная совершенно отступила, растворяясь в солнечной благодати, выпустив напоследок к берегу принца.

— Эй, девка! — крикнул принц, — ты такая красивая, что я в тебя мгновенно влюбился. Посему иди ко мне в жопу!.. то есть «в жёны» — волнуюсь я, извини; не в жёны, конечно, в одну только, в жену, так сказать… простите. Как звать тебя?
— Жанна, — соврала Алёнушка, потому как чёрт его знает кто такой вообще.
— А я принц!
— А я Алёнушка на самом деле. Не держи зла, больше обманывать не буду. Я в тебя тоже влюбилась уже.
— Ах, какая ты, Алёнушка! Выходи за меня замуж!
— Не могу так сразу.
— Тогда я отпилю себе руку!
— Да ну глупости несёшь, — сказала Алёнушка и отвернулась.

Принц положил руку на стиральную машину, чуть помедлил, услышав из нутра машины «У меня голова кружится», сплюнул и начал пилить.

— Что же ты творишь! — запричитала Алёнушка, — зачем калечишься? Всё равно не пойду, хоть ты наизнанку вывернись!
— Вот мы сейчас посмотрим! — воскликнул принц; зацепился нижней челюстью за корягу, рукой взялся за верхнюю и потянул со всей мочи. Захрокотав и бурлюкая, выблевал желудок, за ним кишки, ноги и руки, укорачивась, полезли костями из распахнутой, драной глотки. И когда закончила выворачиваться голова, из дыры розоватого мозга, находившегося теперь вместо лица, выскочил ещё непонятный ошмёток. — Вот, — сказал принц и шлёпнулся в воду.

— Как же теперь-то, чего с ним..? — забормотала Алёнушка.
— Пока я тут крутилась, — послышалось из стиральной машины, — всякие мысли думала. В том числе об обмене разумов. Давай его сюда заталкивай — обменяемся. Он хоть в рыбьем теле поживёт, а мне-то уж чего. Откровенно говоря: заебалось.

Алёнушка открыла люк и вместе с Рыбой-кит затолкала внутрь тело принца.
— Посмотри-ка, — сказала Чудо-юдо, — Ты вся в крови, мозгах и ещё в чём-то — много загадочного в человеке — короче, говне каком-то. И здесь, и здесь, и тут вот.

И пока Алёнушка, вертя головой и всячески изгибаясь, себя осматривала, Рыба затолкала её в стиральную машину.

— Сама свой разум чисти, сука! — пожелала Чудо-рыба, нажала «Start» и скрылась в воде.

Машина выполнила программы стирки, полоскания, отжима, обмена разумов, сушки и замолчала, щёлкнув разблокировавшимся люком. Поначалу ничего не происходило. Ну, как ничего? Конечно в мире болели и умирали, грабили и насиловали; в общем, Вселенная продолжала эволюционировать, изливаясь неизмеримым счастьем и всепроникающей любовью, но в данном, конкретном месте не происходило ничего.

Часа через два, когда у меня появилось время писать эту хренотень, из стиралки выползла Алёнушка. Выползла, поозиралась, осмотрела себя и произнесла тихо так, неуверенно:

— А почему я голый? Почему обратно вывернулся? — посмотрела себе в паховую область, — и почему вывернулся не до конца?

Помаялась Алёнушка дня три по лесам, да делать нечего — побрела к «своему» дому к братцу Иванушке. Иван Алексеич её уже заждался. Встретил сестру радушно, накормил и спать уложил в камеру предварительного заключения, так как было возбуждено районным следователем уголовное дело по факту убийства принца путём выворачивания в стиральной машине.

Суд, однако, выпустил невменяемую, послушав об обмене разумов, царском наследстве и экономических реформах. Опять радушный приём в родимом доме, слёзы на глазах Ивана и семь лет в психиатрической больнице, из которой выписали, ибо излечить невозможно и для общества не опасна.

Многие годы с тех пор прошли, а местный народ всё вспоминает про Алёнушку, бродившую к реке и бурчавшую постоянно про то, какой Ванька козёл.

Забавно наблюдать за обсуждением Смирновой и Чубайса на фоне ковра. Я думаю это была идея Авдотьи: с одной стороны, выйдя замуж за такого человека, вы обязаны отчитаться перед публикой, со стороны другой традиционный снобский приём в стиле «вы даже представить себе не можете насколько нам насрать на ваше мнение». Жирно троллит Дуня.

На остановке стёкла и плевки. В углу остановки наблёвано. Вокруг срут голуби.

Я начинаю писать и в сознании возникает образ.

Жена.

Её рот открывается… открывается рот… чего-чего?.. «…фу-у-у, так нельзя, опять чернуха, нет в мире нашем прекрасном мерзости такой; надо писать, что вот, мол, радуга и там, понимаешь, бабочки над васильками и лошадки в снегу (да не вязнут они — снег пушистый и искрится)…».

Не пройдёт. Те лошадки где бежали, там снежок примят копытом, через поле теперь тропка. Только не искрится тропка, потому что вся в говне. И где-то там бабочки — весны ждут.

Тем временем баба ехала в автобусе. Стоя. Сядет — не поднимется. В окне проносилось всё, что там обычно проносится: дома, деревья, переполненные урны — незачем описывать; просто указываю на отсутствие за окном радуги, бабочек и васильков. Впрочем один василёк был. Свингер-клуб «Василёк», в нём люди ебутся как попало с кем хочешь, только ходят туда не по одному и не с друзьями, а семейными парами (это я уточнил очевидное для демонстрации своего уважения семейных ценностей).

И пока мы тут об важнейшей ячейке общества, баба приехала в клинику пластической хирургии. В клинике бабе сделали сорок семь операций и превратили в красивую девушку. Чего, конечно, быть не может, хотя и очень некоторым жирным бабам жаждется, поэтому пригипотезируем, что так оно всё и было.

Вышла баба… какая она теперь, к чёрту, баба… девушка вышла из клиники и красиво пошла по улице. До дома пешком. Ноги длинные, попа упругая, тонкая талия, грудь высокая, шейка прелестная, губки бантиком, из левого глаза торчит швабра, волосы блестящие и шелковистые, кожа — белый мрамор, ногти маникюром. Такая вся из штампов красота, а это и не важно: штампы-хуямпы, а глаз не оторвать (да, тоже штамп).

Путин.

Дома девушка помыла пол, пыль стёрла, ещё чего-то поупражнялась в клининге — занималась всем в удовольствие, к чему раньше не была приспособлена. Убралась, поела, присела на диванчик с фотоальбомом. Звали её, кстати, Елена Григорьевна Морозова.

Вот серая фотография с недавнородившейся Леночкой: короткие ручки-ножки, голенький ребёнок на, простынке… не, лучше так:

Елена Григорьевна убралась, поела, разделась, присела на диванчик с фотоальбомом, поглаживая себя совершенно бесстыдно. Вот серая фотография, а вот заходит сантехник. Елена Григорьевна притворно изображает испуг (очень плохо изображает), прикрывается фотоальбомом, сантехник притворногрубо откидывает альбомчик, вываливает вантус и прочищает Григорьевне трубы, крепко держа девушку за торчащую из глаза швабру. Колпак с головы сантехника сваливается на пол и проваливается сквозь него, оставив лишь, вывалившуюся из нагрудного кармана, волшебную монетку (как несложно догадаться, именно с её помощью сантехник тут чудит или кто-то уже возомнил, будто в повествовании отсутствует логика?) Сантехник через пол часа удалился также внезапно, как и появился, а девушка продолжила рассматривать фотографии (с таким, знаете, ебалом, как-будто нихуя не произошло — пиздец, я охуеваю с этих баб).

На школьной фотографии Ленка озорно выглядывает из-за цветка. Растение скрывает половину лица, а именно, тогда ещё маленькую, торчащую из глаза шваброчку. На фотографии университетских времён Лена улыбаясь смотрит через свёрнутую трубкой бумагу как через подзорную трубу; в трубе, естественно, спрятав швабру. И так грустно стало, что появляется электрик: испуг, фотоальбом, пропихивание проводки по кабель-каналам, колпак сквозь пол, монетка… стоп! Но что это вдруг!?! Да так — нихуя, продолжаем.

Елена Григорьевна завладела уже двумя волшебными монетками. Теперь ей предстоит, исполнить два своих желания, а мне тупо оборвать рассказ, потому что уже незнаю куда завернуть, я же просто хотел про толстую бабу написать — уж больно въелась в память.